3840 - сказал: и сказал Ибн Аббас: «Слышал я, как отец мой говорил во времена невежества: «Напои нас полной чашей»».
3841 - Передал нам Абу Нуайм: передал нам Суфьян от Абд аль-Малика от Абу Салямы от Абу Хурайры (да будет доволен им Аллах), сказавшего: сказал Пророк ﷺ: «Самое правдивое слово, сказанное поэтом, — слово Лябида: «Поистине, всё, кроме Аллаха, — тщета». И едва не принял ислам Умайя ибн Абу-с-Сальт».
[Хадис 3841 - см. также в: 6489, 6147]
3842 - Передал нам Исмаил: передал мне брат мой от Сулеймана ибн Биляля от Яхьи ибн Саида от Абд ар-Рахмана ибн аль-Касима от аль-Касима ибн Мухаммада от Аиши (да будет доволен ею Аллах), сказавшей: «У Абу Бакра был раб, приносивший ему харадж (оброк), и Абу Бакр ел из этого хараджа. Однажды раб принёс что-то, и Абу Бакр поел из этого. Тогда раб сказал ему: «Знаешь ли ты, что это?» Абу Бакр спросил: «А что это?» Раб ответил: «Я предсказывал будущее одному человеку во времена невежества, хотя я не был искусен в гадании, но обманул его; он встретил меня и дал мне за это плату — это то, из чего ты ел». Тогда Абу Бакр засунул руку в горло и извергнул всё, что было в его желудке».
3843 - Передал нам Мусаддад: передал нам Яхья от Убайдуллаха: сообщил мне Нафи от Ибн Умара (да будет доволен ими обоими Аллах), сказавшего: «Люди во времена невежества продавали мясо верблюда до «приплода приплода» (хабаль аль-хабаля)». Он сказал: «А «приплод приплода» — это когда верблюдица рождает то, что у неё в утробе, а затем зачинает та, что была рождена. И запретил им Пророк ﷺ это».
3844 - Передал нам Абу Ну‘ман: передал нам Махди: сказал Гайлян ибн Джарир: «Мы приходили к Анасу ибн Малику, и он рассказывал нам об ансарах, и говорил мне: «Твой народ сделал то-то и то-то в такой-то день, и твой народ сделал то-то и то-то в такой-то день»».
Его слово («Глава о днях невежества») — то есть о том, что было между рождением Пророка ﷺ и его пророческой миссией; это и есть то, что здесь имеется в виду. Обычно же это выражение применяется к тому, что было до начала пророчества, как в словах Всевышнего: «Они думают об Аллахе несправедливо, как думают во времена невежества» и в Его словах: «И не выставляйте напоказ себя, как выставляли напоказ себя в первые времена невежества». К этому же значению относится большинство хадисов данной главы. Что же касается категоричного утверждения ан-Навави в нескольких местах его толкования на «Сахих» Муслима о том, что именно это значение имеется в виду везде, где встречается это выражение, то в этом есть сомнение, ибо это слово — «джахилийя» — применяется и к прошедшему времени вообще, и имеется в виду то, что было до принятия ислама конкретным человеком, а обычным рубежом её окончания считается завоевание Мекки. Об этом свидетельствуют слова Муслима во введении к его «Сахиху» о том, что Абу Усман и Абу Рафи‘ застали времена невежества, и слова Абу Раджа аль-Утаради: «Я видел во времена невежества, как обезьяна совершила прелюбодеяние», и слова Ибн Аббаса: «Слышал я, как отец мой говорил во времена невежества: «Напои нас полной чашей»», — а ведь Ибн Аббас родился уже после начала пророчества. Что же касается слов Умара: «Я дал обет во времена невежества», — то здесь возможны оба толкования. На это указал наш шейх аль-Ираки в разделе о мухадрамах (заставших и джахилийю, и ислам) в науках о хадисе, и упомянул там несколько хадисов:
Первый — хадис Аиши. Его слово («Ашура был...») — толкование этого уже приводилось в книге о посте, и там я упомянул предположение, что они переняли это у людей Писания. Затем я обнаружил в некоторых известиях, что их постиг голод, а затем он был снят с них, и они постились в этот день в благодарность.
Второй — хадис Ибн Аббаса. Его слово («Они считали») — то есть верили, что в месяцы хаджа нельзя совершать никакие обряды поклонения, кроме хаджа, а прочие месяцы предназначены для умры. Разъяснение этого уже приводилось в книге о хадже.
Третий. Его слово («Был Амр») — это Амр ибн Динар, а в риваяте аль-Исмаили от Абд ар-Рахмана ибн Бишра от Суфьяна: «Передал нам Амр ибн Динар».
Его слово («от деда его») — это Хазн, с фатхой на «х» и сукуном на «з», сын Абу Вахба, о котором мы уже упоминали, что он посоветовал курайшитам, чтобы расходы на строительство Каабы были из дозволенного имущества.
Его слово («Пришёл поток во времена невежества и заполнил пространство между двумя горами») — то есть заполнил пространство между двумя горами, находящимися по обе стороны от Каабы.
Его слово («сказал Суфьян: и он говорит: поистине, у этого хадиса есть своя история») — то есть событие. Муса ибн Укба упоминает, что поток обычно шёл сверху от насыпи, находящейся в верхней части Мекки, и стекал вниз; они опасались, что вода войдёт в Каабу, и потому решили укрепить её строение. Первым, кто взошёл на неё и разрушил часть её, был аль-Валид ибн аль-Мугира. И он приводит рассказ о строительстве Каабы до начала пророческой миссии. Аш-Шафии в «аль-Умм» приводит с иснадом от Абдуллаха ибн аз-Зубайра, что Каб сказал ему, когда тот занимался строительством в Мекке: «Укрепи его и упрочь, ибо мы находим в писаниях, что в конце времён потоки станут огромными». Таким образом, упомянутое событие заключается в том, что они почувствовали по этому невиданному прежде потоку, что это — начало тех потоков, на которые указывалось.
Четвёртый хадис. Его слово («вошёл») — то есть Абу Бакр ас-Сиддик.
Его слово («к женщине из [племени] Ахмас») — с двумя точками (мухмалятайн), по весу как «Ахмад», это племя из [племени] Баджиля. Ибн ат-Тин же допустил странность, сказав, что имеется в виду женщина из «аль-Хамас», а это из курайшитов.
Его слово: («её зовут Зайнаб бинт аль-Мухаджир») — её хадис передал Мухаммад ибн Саад в «Табакат» через путь Абдуллаха ибн Джабира аль-Ахмаси от его тётки Зайнаб бинт аль-Мухаджир, которая сказала: «Я вышла для совершения хаджа», — и далее привёл хадис. Абу Муса аль-Мадини упомянул в «Приложении к сподвижникам», что Ибн Манда упомянул в своей «Истории женщин», что Зайнаб бинт Джабир застала Пророка ﷺ и передавала от Абу Бакра, а от неё передавал Абдуллах ибн Джабир, будучи её племянником. Он сказал: «И говорят, что она — дочь аль-Мухаджира ибн Джабира». Ад-Даракутни упомянул в «аль-Иляль», что в риваяте Шарика и других от Исмаила ибн Абу Халида в хадисе этой главы она — Зайнаб бинт Авф. Он сказал: «И упомянул Ибн Уяйна от Исмаила, что она — бабка Ибрахима ибн аль-Мухаджира». Совмещение этих мнений возможно так: тот, кто сказал «дочь аль-Мухаджира», отнёс её к отцу; тот, кто сказал «дочь Джабира», отнёс её к более близкому деду; а тот, кто сказал «дочь Авфа», отнёс её к более далёкому предку. И Аллах знает лучше.
Его слово: («мусмита» — молчащая) — с даммой над «мим» и сукуном над «сад» без точки, то есть молчащая. Говорят: «асмата» и «самата» в одном значении.
Его слово: («это недопустимо») — то есть оставление речи. У аль-Исмаили с другого пути от Абу Бакра ас-Сиддика передаётся, что женщина сказала ему: «Между нами и твоим родом в эпоху джахилийи была вражда, и я поклялась, что если Аллах избавит нас от этого, я не буду говорить ни с кем, пока не совершу хадж». Он сказал: «Поистине, Ислам разрушает это, так говори же». У аль-Факихи через путь Зайда ибн Вахба от Абу Бакра приводится нечто подобное. Этим словом Абу Бакра воспользовались как доводом те, кто считал, что поклявшийся не говорить, должен желательным образом заговорить, и на нём не лежит искупление, поскольку Абу Бакр не велел ей искупление. По аналогии с этим, если кто-то дал обет (назр) не говорить, то его обет не является действительным, поскольку Абу Бакр безусловно заявил, что это недопустимо и что это — деяние эпохи джахилийи, и что Ислам разрушил это. А Абу Бакр не сказал бы подобного иначе, как на основании указания [от Пророка ﷺ], так что это приобретает статус возведённого [к Пророку] хадиса (марфу‘). Это подтверждается хадисом Ибн Аббаса о истории Абу Исраиля, который дал обет идти пешком, не садиться верхом, не искать тени и не говорить, и Пророк ﷺ велел ему сесть верхом, искать тень и говорить. А также хадисом Али, возведённым им [к Пророку]: «Нет сиротства после достижения половой зрелости, и нет молчания днём до ночи», — который вывел Абу Дауд. Аль-Хаттаби сказал в своём толковании: «Молчание было одним из обрядов людей эпохи джахилийи: один из них проводил день и ночь в затворничестве и молчал, поэтому им запретили это и велели произносить добрые слова». Уже было указано на хадис Ибн Аббаса в «Книге хаджа», а разбор его придёт в «Книге о клятвах и обетах», если пожелает Всевышний Аллах.
Ибн Кудама сказал в «аль-Мугни»: «Молчание от речи не относится к шариату Ислама, и внешний смысл сообщений [хадисов] указывает на его запрет». Он привёл в доказательство хадис Абу Бакра и упомянутый хадис Али. Он сказал: «Если кто-то дал обет об этом, то выполнение его не является для него обязательным». Так сказал аш-Шафии и последователи мазхаба рационалистов (асхаб ар-раъй), и нам неизвестно о разногласии в этом» — конец цитаты.
Слова шафиитов указывают на то, что вопрос об обете не является переданным [в текстах], ибо ар-Рафии упомянул в «Книге обетов», что в толковании Абу Насра аль-Кушайри от аль-Каффаля сказано: «Тот, кто дал обет не говорить с людьми, — возможно сказать, что это обязательно для него, поскольку это относится к тому, чем приближаются [к Аллаху]; а возможно сказать, что нет, — из-за содержащегося в этом стеснения и излишней строгости, и это не относится к нашему шариату, подобно тому, как если бы он дал обет стоять на солнце». Абу Наср сказал: «Согласно этому, обет молчания относится к тому шариату [прежних народов], а не к нашему шариату», — упомянул это в толковании суры «Марьям» при словах Марьям: «Поистине, я дала обет Милостивому [хранить] пост [молчания]». А в «ат-Тамма» Абу Саида аль-Мутавалли сказано: «Тот, кто говорит: «шариат тех, кто был до нас, — это шариат для нас», — считает это приближением [к Аллаху]». Ибн ар-Риф‘а сказал относительно слов шейха Абу Исхака в «ат-Танбих»: «И нежелательно ему молчание от дня до ночи», — сказал в своём толковании: «Поскольку это не передано, напротив, в хадисе Ибн Аббаса пришёл запрет на это». Затем сказал: «Да, это пришло в шариате тех, кто был до нас; если мы скажем, что это шариат для нас, то это не нежелательно, однако это и не желательно», — сказал это Ибн Юнус. Он сказал: «В этом есть сомнение, поскольку аль-Маварди сказал: передаётся от Ибн Умара как возведённое [к Пророку]: «Молчание постящегося — это восхваление [Аллаха] (тасбих)»». Он сказал: «Если это достоверно установлено, то это указывает на предписанность молчания в шариате; а если нет, то хадис Ибн Аббаса в наименьшей степени указывает на нежелательность». Он сказал: «И там, где мы говорим, что шариат тех, кто был до нас, — это шариат для нас, это [действует] при условии, что в нашем шариате не пришло то, что этому противоречит» — конец цитаты. И это так, как он сказал.
Запрет же пришёл, а упомянутый хадис не является достоверно установленным. Его привёл автор «Муснад аль-Фирдаус» через хадис Ибн Умара, и в его иснаде — ар-Раби‘ ибн Бадр, а он отвергаемый [передатчик]. И если бы даже он был достоверно установлен, то не принёс бы пользы для искомой цели, поскольку его текст: «Молчание постящегося — это восхваление, его сон — это поклонение, а его мольба — принимается», — так что хадис приведён в том смысле, что все действия постящегося являются любимыми [Аллахом], а не в том, что именно молчание само по себе является искомым.
Ар-Руяни сказал в «аль-Бахр» в конце раздела о посте: «Побочный вопрос: люди привыкли оставлять речь в рамадане, но это не имеет основы в нашем шариате, а имеет основу в шариате тех, кто был до нас; поэтому дозволенность этого выводится на основе разногласия в данном вопросе». Конец цитаты. Стоит удивиться тому из более поздних учёных, кто приписал себе вывод этого положения о поступке-обете. Что касается хадисов, пришедших о молчании и его достоинстве, таких как хадис «кто молчал — спасся», который вывел ат-Тирмизи от Абдуллы ибн Амра ибн аль-Аса, и хадис «легчайшее из деяний — молчание», который вывел Ибн Абу ад-Дунья с иснадом мурсаль, чьи передатчики надёжны, и другие подобные, — они не противоречат тому, что категорически утверждал шейх Абу Исхак о нежелательности [обета молчания], поскольку цели здесь различны: молчание, к которому поощряют, — это оставление праздной речи, а также дозволенной речи, если она влечёт за собой что-либо из этого; а молчание, которое запрещено, — это оставление речи об истине для того, кто способен её сказать, а также дозволенной речи, равной по своим сторонам [пользе и вреду]. А Аллах знает лучше.
Его слово («иннаки» — «поистине ты») — с огласовкой «кясра» на «каф».
Его слово («ласаулюн» — «весьма вопрошающая») означает: много вопрошающая; и эта форма одинакова для мужского и женского рода.
Его слово («сколько нам осталось пребывать в этом благом деле») — то есть в религии ислама и в том, что она включает в себя из справедливости, единения слова, помощи угнетённому и постановки всякой вещи на своё место.
Его слово («ваши имамы») — то есть потому, что люди следуют религии своих правителей: кто из имамов отклонился от истинного пути, тот и сам склонился, и склонил [других].
Пятый хадис: хадис Аиши о случае с чёрной женщиной. Я не установил её имени. Умар ибн Шабба упомянул в одном из своих путей передачи, что она была в Мекке, и что когда с ней случилось это, она переселилась в Медину.
Его слово («и был у неё хифш») — с огласовкой «кясра» на «ха» без точки и «сукун» на «фа», после которой идёт буква с точкой [«шин»]. Это тесное маленькое жилище. Абу Убайда сказал: «хифш» изначально означает свёрток, а затем этим словом стали называть маленькое жилище из-за его сходства с ним в тесноте.
Его слово («вазат» — «оказалась напротив») означает: встала напротив. Разбор этого рассказа уже приводился в главах о мечетях в книге о молитве, а причина его включения здесь — то, что было присуще людям времён невежества в грубости в деле и слове.
Шестой: хадис Ибн Умара о запрете клясться отцами; разбор его придёт в книге о клятвах и обетах.
Седьмой: его слово («что аль-Касим») — это Касим ибн Мухаммад ибн Абу Бакра ас-Сиддика.
Его слово («и не встаёт для неё») — то есть для похоронной процессии.
Его слово («люди времён невежества вставали для неё») — по видимости это означает, что до Аиши не дошло повеление Законодателя о встании перед процессией, и она посчитала, что это одно из тех дел, которые были во времена невежества, а ислам пришёл с противоречием им. Я уже приводил ранее в книге о похоронах разъяснение разногласия в этом вопросе: отменено ли это положение или нет? А если считать, что оно отменено, то отменена ли обязательность при сохранении рекомендательности, или нет? Или же осталась лишь простая дозволенность? Некоторые шафииты избрали последнее мнение, а большинство шафиитов склонилось к нежелательности. Аль-Махамили утверждал, что в этом есть единогласие. Аль-Мутавалли не согласился с этим и сказал: это рекомендуется, и это избрал ан-Навави, сказав: «Это одно из тех положений, в которых Аиша поправляла сподвижников, но их сторона в этом деле была более весомой».
Его слово («ты была в своей семье такой, какая ты есть», сказано дважды) — то есть они говорили это дважды; «ма» здесь — связующее местоимение, и часть придаточного опущена; смысл таков: «ты была в своей семье такой же, какая ты есть сейчас», то есть при жизни ты была подобна тому, что ты есть теперь [после смерти], — потому что они не верили в воскрешение, а полагали, что душа, выйдя, летает в виде птицы: если умерший был из числа добрых людей, то его душа становилась одной из благих птиц, а иначе — наоборот. Также возможно, что эти их слова были мольбой за покойного. Возможно также, что «ма» здесь отрицательная, а слово «дважды» относится к продолжению речи, то есть: «не будь в своей семье дважды» — то есть: тот единственный раз, когда ты была среди них, уже прошёл, и ты не вернёшься к ним снова. Также возможно, что «ма» здесь вопросительная, то есть: «ты была в своей семье почтенной, так кем же ты стала теперь?» — говорили это в горе и скорби по нему.
Восьмой: хадис Умара о их словах «взойди, [гора] Сабир»; разбор его уже приводился полностью в книге о хадже. А что касается его слова «пока не взойдёт солнце» — Ибн ат-Тин сказал: огласовано с открытой первой буквой и с «дамма» на «ра»; а известное чтение — с «дамма» на первой букве и с «кясра» на ней.
Девятый: его слово («передал вам Яхья ибн аль-Мухаллаб») — это аль-Баджали, известный по кунье Абу Кудайна с уменьшительной формой и «нун»; он куфиец, признан надёжным; в «Сахихе» аль-Бухари он упомянут только в этом месте.
Его слово («полная, непрерывная») — так он объединил оба [слова], а это два мнения знатоков языка: говорят «адхакта аль-каса», если наполнил чашу, и «адхакта ляху», если непрерывно подавал ему напиток. Говорят также, что основа слова «дахак» — сжатие, а смысл в том, что он наполнил руку чашей так, что в ней не осталось места для чего-либо ещё.
Его слово («сказал: и сказал Ибн Аббас») — говорящий здесь — Икрима, и это связано с упомянутым иснадом.
Его слово («я слышал моего отца») — это аль-Аббас ибн Абд аль-Мутталиб.
Его слово («во времена невежества») — то есть моё слышание этого от него произошло во времена невежества; и подразумевается относительное невежество, а не абсолютное, потому что Ибн Аббас не застал время до пророческой миссии, — более того, он родился лишь спустя примерно десять лет после начала пророчества. Как бы то ни было, он имел в виду, что слышал слова аль-Аббаса до того, как тот принял ислам.
Его слово: («напои нас чашей полной») — в риваяте аль-Исмаили с другого пути от Хусайна, от Икримы, от Ибн Аббаса: «Я слышал, как мой отец говорил своему слуге: «идхак нам», то есть «наполни нам» или «продолжай наливать нам»» — конец. Это совпадает по смыслу с тем, что привёл аль-Бухари.
Его слово: («от Абд аль-Малика») — это Ибн Умайр. У Ахмада — от Абд ар-Рахмана ибн Махди, от ас-Саури: «Рассказал нам Абд аль-Малик ибн Умайр». У Муслима с этого же пути от Абд аль-Малика: «Рассказал нам Абу Салама». А у него же с пути Исраиля от Абд аль-Малика от Абу Саламы ибн Абд ар-Рахмана: «Я слышал Абу Хурайру».
Его слово: («самое правдивое слово, сказанное поэтом») — есть вероятность, что под «словом» имеется в виду тот бейт, половину которого он привёл, а есть вероятность, что имеется в виду вся касыда целиком. Первое подтверждается риваятом Муслима с пути Шубы и Заиды — они оба передают отдельно от Абд аль-Малика с формулировкой: «Поистине, самый правдивый бейт, сказанный поэтом», причём в риваяте Шубы нет слова «поистине». А в риваяте Шарика от Абд аль-Малика встречается формулировка: «самое поэтичное слово, которое произносили арабы». И если бы не то, что в памяти Шарика есть изъян, эта формулировка сняла бы затруднение, которое высказал ас-Сухайли по поводу формулировки риваята «Сахиха» со словом «самое правдивое», поскольку из слова «самое поэтичное» не следует, что оно является и «самым правдивым». Тем не менее вопрос остаётся в отношении выражения, описывающего всякую вещь как «тщетную», включая сюда покорность Аллаху и поклонение, которые, несомненно, являются истиной. Так же обстоит дело с его словом ﷺ в его ночной мольбе: «Ты — истина, и слово Твоё — истина, и Рай — истина, и Огонь — истина» и так далее.
На это был дан ответ, что под словами поэта «всё, что помимо Аллаха» подразумевается: всё, что помимо Него и помимо Его атрибутов — сущностных и деятельных, таких как Его милость, Его наказание и прочее, поэтому и упомянуты Рай и Огонь. Либо же под «тщетностью» в этом бейте подразумевается исчезновение, а не порочность, — то есть всё, кроме Аллаха, само по себе допускает исчезновение, вплоть до Рая и Огня, и они пребывают лишь потому, что Аллах их сохраняет и создаёт для их обитателей вечное пребывание. А истинно сущим в подлинном смысле является тот, для кого невозможно исчезновение. И, быть может, в этом и заключена тайна постановки определённого артикля («аль») в словах «Ты — истина», «и слово Твоё — истина», «и обещание Твоё — истина», и его отсутствия при упоминании прочего. Аллах знает лучше.
В том, что аль-Бухари привёл этот хадис именно в этой главе, содержится намёк на то, что произошло с Усманом ибн Мазъуном из-за этого бейта и его сложившего — Лабида ибн Раби‘а — до принятия им ислама, в то время когда Пророк ﷺ находился в Мекке, а курайшиты крайне жестоко притесняли мусульман. Ибн Исхак передал от Салиха ибн Ибрахима ибн Абд ар-Рахмана ибн Ауфа со слов того, кто ему рассказал, от Усмана ибн Мазъуна, что когда тот вернулся из первого переселения в Абиссинию, он вошёл в Мекку под покровительством аль-Валида ибн аль-Мугиры. Увидев, что многобожники притесняют мусульман, тогда как сам он находится в безопасности, он отказался от покровительства аль-Валида. И вот однажды, находясь на собрании курайшитов, куда прибыл Лабид ибн Раби‘а и стал читать им свои стихи, Лабид сказал:
«Разве не всё, помимо Аллаха, — тщетно».
Усман ибн Мазъун сказал: «Ты сказал правду». Тогда Лабид продолжил:
«И всякое благоденствие неизбежно исчезает».
Усман сказал: «Ты солгал, благоденствие Рая не исчезает». Лабид сказал: «С каких пор обижают вашего собеседника, о собрание курайшитов?» Тогда встал один из них и ударил Усмана по лицу так, что у того позеленел глаз. Аль-Валид упрекнул его за отказ от своего покровительства, сказав: «Ты был под надёжной защитой». Усман ответил: «Поистине, мой другой глаз нуждается в том же, что постигло его собрата». Аль-Валид сказал ему: «Тогда вернись под моё покровительство». Усман ответил: «Нет, я довольствуюсь покровительством Всевышнего Аллаха».
Я говорю: Лабид впоследствии принял ислам. Он — Ибн Раби‘а ибн Амир ибн Малик ибн Джа‘фар ибн Килаб ибн Раби‘а ибн Амир аль-Амири, затем аль-Килаби, затем аль-Джа‘фари, носил кунью Абу Акыль. Его упоминают среди сподвижников аль-Бухари, Ибн Аби Хайсама и другие. Когда Умар спросил его о стихах, которые он сочинил после принятия ислама, тот ответил: «Аллах заменил мне поэзию сурой «аль-Бакара»». Затем он поселился в Куфе и умер там в период правления Усмана, прожив сто пятьдесят лет, а по некоторым сведениям — больше. Это он сказал:
«Я устал от жизни и её долготы… и от вопроса людей: как поживает Лабид?»
Это несколько противоречит утверждению тех, кто говорит, что он не сочинял стихов с тех пор, как принял ислам, разве что имеется в виду отказ от длинных произведений, а не от одного-двух бейтов. Аллах знает лучше.
Его слово: («и Умайя ибн Аби ас-Сальт едва не принял ислам») — имя Аби ас-Сальта — Раби‘а ибн Ауф ибн Акида ибн Гыйра (с кясрой на точечной букве и фатхой на нижней букве) ибн Ауф ибн Сакыф ас-Сакафи, хотя в его родословной приводятся и другие варианты, кунья — Абу Усман. Он был из числа тех, кто искал религию и изучал писания; говорят, что он был из числа принявших христианство. В его стихах много упоминаний единобожия и воскрешения в День воскресения. Аль-Каляабази утверждал, что он был иудеем.
Ат-Табарани передал через хадис Му‘авии ибн Абу Суфьяна от его отца, что он совершил поездку вместе с Умаййей, и он рассказал его историю о том, что он спросил его об Утбе ибн Раби‘а, о его возрасте и его положении главенства, и тот сообщил ему, что он обладает этими качествами. Тогда он сказал: «Это унизило его». Абу Суфьян разгневался, и Умайя сообщил ему, что он изучал книги [писания] и что пророк будет послан из арабов и что время его уже приблизилось. Он сказал: «Я надеялся, что это буду я». Он сказал: «Затем я посмотрел и увидел, что он из бану Абд Манаф, и я посмотрел среди них и не увидел никого подобного Утбе. Когда же ты сказал мне, что он является главой и что он миновал сорокалетний возраст, я понял, что это не он». Абу Суфьян сказал: «И не прошло много дней, как явился Мухаммад ﷺ, и я сказал Умайе об этом». Он сказал: «Да, это он самый». Я сказал: «Так почему же мы не последуем за ним?» Он ответил: «Мне стыдно перед женщинами Сакифа — я ведь говорил им, что это я сам, а теперь стану последователем юноши из бану Абд Манаф». Абу-ль-Фарадж аль-Исфахани упомянул, что он сказал при смерти: «Я знаю, что ханифийя есть истина, но у меня остаются сомнения относительно Мухаммада».
Аль-Факихи и Ибн Манда передали через хадис Ибн Аббаса, что аль-Фари‘а бинт Абу-с-Салт, сестра Умайи, пришла к Пророку ﷺ и прочитала ему из его стихов, и он сказал: «Уверовали его стихи, но не уверовало его сердце». Муслим передал через хадис Амра ибн аш-Шарида от его отца, который сказал: «Я ехал позади Пророка ﷺ, и он спросил: «Есть у тебя что-нибудь из стихов Умайи?» Я ответил: «Да», и прочитал ему сто бейтов. Тогда он сказал: «Он почти принял ислам через свои стихи»». Ибн Мардавайх передал с сильным иснадом от Абдуллаха ибн Амра ибн аль-Аса, который сказал относительно слов Всевышнего: «И прочти им весть о том, кому Мы дали Наши знамения, но он отступил от них» — что этот аят был ниспослан об Умайе ибн Абу-с-Салте. Передано также иными путями, что он ниспослан о Бал‘аме аль-Исраили, и это мнение более известно.
Умайя жил до тех пор, что застал битву при Бадре, и оплакивал тех неверных, кто был убит в ней, о чём будет сказано далее в главах о переселении. Умайя умер после этого в девятом году, а по другому мнению — во втором году, как упоминает Сибт ибн аль-Джаузи, опираясь на то, что он передал от Ибн Хишама: Умайя прибыл из Шама с намерением забрать своё имущество из Таифа и переселиться в Медину, но по дороге остановился в Бадре. Ему сказали: «Знаешь ли ты, кто в колодце?» Он ответил: «Нет». Ему сказали: «В нём Утба и Шейба — два сына твоего дяди по матери, и такой-то, и такой-то». Тогда он разорвал свою одежду, отрезал ухо своей верблюдице, заплакал и вернулся в Таиф, где и умер. Я говорю: из слов «и умер там» не обязательно следует, что он умер именно в тот год. Аль-Калабази допустил странное утверждение, сказав, что он умер во время осады Таифа; если это верно, то это было в восьмом году. У его смерти есть длинная история, которую привели аль-Бухари в своей «Истории», ат-Табарани и другие.
Одиннадцатый хадис. Его слово («передал нам Исма‘иль») — это Исма‘иль ибн Абу Увайс, а его брат — Абу Бакр Абд аль-Хамид; Яхья ибн Са‘ид — это аль-Ансари, и весь иснад состоит из мединцев. В нём есть риваят ровесника от ровесника, а также риваят старшего по возрасту от младшего — это Яхья ибн Са‘ид от Абд ар-Рахмана ибн аль-Касима. Аль-Байхаки привёл его в «Шу‘аб» через путь Джа‘фара аль-Фирьяби от Ахмада ибн Мухаммада аль-Мукаддими от Исма‘иля ибн Абу Увайса с этим же санадом, но там сказано «от Убайда ибн Умара» вместо «Абд ар-Рахмана ибн аль-Касима», так что, возможно, у Яхьи ибн Са‘ида было в этом два учителя.
Его слово («у Абу Бакра был раб») — я не нашёл его имени. С Абу Бакром произошла история с ан-Нуайманом ибн Амром, одним из свободных сподвижников, которую передал Абд ар-Раззак с достоверным иснадом: они остановились у водоёма, и ан-Нуайман стал говорить им: «Будет то-то и то-то», и ему приносили за это еду, которую он отсылал своим товарищам. Когда об этом узнал Абу Бакр, он сказал: «Оказывается, я ем от гадания ан-Нуаймана уже целый день!» — и затем засунул руку себе в горло и вызвал у себя рвоту. В книге «аль-Вара‘» Ахмада приводится от Исма‘иля от Аййуба от Ибн Сирина: «Я не знаю никого, кто вызвал бы у себя рвоту из-за еды, кроме Абу Бакра: ему принесли еду, он поел, а затем ему сказали, что её принёс сын ан-Нуаймана. Он сказал: «Вы накормили меня гаданием сына ан-Нуаймана!» — и затем вызвал у себя рвоту». Передатчики этого сообщения надёжны, но оно является мурсаль. У Абу Бакра есть и другая похожая история, которую привёл Я‘куб ибн Абу Шайба в своём «Мусаде» через путь Нубайха аль-Анзи от Абу Са‘ида, который сказал: «Мы останавливались группами, и я остановился в группе, в которой был Абу Бакр, у людей из числа обитателей шатров, среди которых была беременная женщина. С нами был человек, который сказал ей: «Обрадую тебя, ты родишь мальчика». Она сказала: «Да». И он произнёс для неё рифмованные предсказания. Она дала ему за это овцу, он зарезал её, и мы сели есть. Когда Абу Бакр узнал об этой истории, он встал и вызвал у себя рвоту, [выведя] всё, что съел».
Его слово («он приносил ему харадж») — то есть приносил ему то, что заработал; харадж — это то имущество, которое господин устанавливает своему рабу приносить ему из его заработка.
Его слово («он ел из его хараджа») — в риваяте аль-Исма‘или, приведённом иным путём через Исма‘иля ибн Абу Халида от Кайса ибн Абу Хазима: «У Абу Бакра был раб, который приносил ему свой заработок, и он не ел из него, пока не спрашивал его [об источнике]. Однажды ночью тот принёс ему свой заработок, и он поел из него, не спросив, а затем [уже после этого] спросил его».
Его слово («я занимался гаданием для одного человека во времена невежества») — я не узнал его имени, и возможно, что это была та самая женщина, упомянутая в хадисе Абу Са‘ида.
Его слово: («и дал мне за это») — то есть в обмен на то, что он предсказывал будущее ему. Ибн ат-Тин сказал: Абу Бакр вызвал у себя рвоту лишь из благочестивой предосторожности, потому что дело времён невежества было упразднено, а если бы это было в исламе, то он был бы обязан возместить то же самое, что съел, или его стоимость, и одной лишь рвоты ему было бы недостаточно. Так он сказал. А то, что представляется очевидным, — это что Абу Бакр вызвал у себя рвоту потому, что до него дошёл достоверный запрет на «хульван» прорицателя. «Хульван» прорицателя — это то, что он берёт за своё прорицательство, а прорицатель — это тот, кто сообщает о том, что произойдёт, без опоры на шариатское доказательство. И это было весьма распространено во времена невежества, особенно перед появлением Пророка ﷺ.